Rašyk
Eilės (73824)
Fantastika (2198)
Esė (1500)
Proza (10430)
Vaikams (2499)
Slam (49)
English (1132)
Po polsku (332)
Vartotojams
Jūs esate: svečias
Dabar naršo: 19 (3)
Paieška:
Vardas:
Slaptažodis:
Prisiminti

Facebook Google+ Twitter





2010-11-02 08:15
juozupukas

Евгений Евтушенко Поэма БРАТСКАЯ ГЭС

БОЛЬШЕВИК

Я инженер-гидростроитель Карцев.
Я не из хилых валидольных старцев,
хотя мне, мальчик мой, за шестьдесят.
Давай поговорим с тобой чин чином,
и разливай, как следует мужчинам,
в стаканы водку, в рюмки - лимонад.

Ты хочешь, - чтобы начал я мгновенно
про трудовые подвиги, наверно?
А я опять насчет отцов-детей.
Ты молод, я моложе был, пожалуй,
когда я, бредя мировым пожаром,
рубал врагов Коммуны всех мастей.

Летел мой чалый, шею выгибая,
с церквей кресты подковами сшибая,
и попусту, зазывно-веселы,
толпясь, трясли монистами девахи,
когда в ремнях, гранатах и папахе
я шашку вытирал о васильки.

И снились мне индусы на тачанках,
и перуанцы в шлемах и кожанках,
восставшие Берлин, Париж и Рим,
весь шар земной, Россией пробужденный,
и скачущий по Африке Буденный,
и я, конечно, - скачущий за ним.

И я, готовый шашкой бесшабашно
срубить с оттягом Эйфелеву башню,
лимонками разбить витрины вдрызг
в зажравшихся колбасами нью-йорках, -
пришел на комсомольский съезд в опорках,
зато в портянках из поповских риз.

Я ерзал: что же медлят с объявленьем
пожара мирового? Где же Ленин?
"Да вот он..." - мне шепнул сосед-тверяк.
И вздрогнул я: сейчас ОНО случится...
Но Ленин вышел и сказал: "Учиться,
учиться и учиться..." Как же так?

Но Ленину я верил... И в шинели
я на рабфак пошел, и мы чумели
на лекциях, голодная комса.
Нам не давали киснуть малахольно
Маркс-Энгельс, постановки Мейерхольда,
махорка, Маяковский и хамса.

Я трудно грыз гранит гидростроенья.
Я обличал не наши настроения,
клеймя позором галстуки, фокстрот,
на диспутах с Есениным боролся
за то, что видит он одни березки,
а к индустрийной мощи не зовет.

Был нэп. Буржуи дергались в тустепе.
Я горько вспоминал, как пели степи,
как напряженно-бледные клинки
над кутерьмой погонов и лампасов
в полете доставали до пампасов,
которые казались так близки.

Я, к подвигам стремясь, не сразу понял,
что нэп и есть не отступленье - подвиг.
И ленинец, мой мальчик, только тот,
кто, - если хлеба нет, коровы дохнут, -
идет на все, ломает к черту догмы,
чтоб накормить, чтобы спасти народ.

Кричали над Россией паровозы.
К штыкам дрожавшим примерзали слезы.
В трамваях прекратилось воровство.
Шатаясь, шел я с Лениным проститься,
и, как живое что-то, в рукавице
грел партбилет - такой, как у него.

И я шептал в метельной круговерти:
"Мы вырвем, вырвем Ленина у смерти
и вырвем из опасности любой!
Неправда будет - из неправды вырвем!
Товарищ Ленин, только слезы вытрем -
и снова в бой, и снова за тобой!"

В Узбекистане строил я плотину.
Представь такую чудную картину,
когда грузовиками - ишаки.
Ну, а зато, зовущи и опасны,
как революционные пампасы,
тревожно трепетали тростники.

Нас мучил зной, шатала малярия,
но ничего: мы были молодые.
Держались мы, и, не спуская глаз,
все в облаках, из далей неохватных,
как будто басмачи в халатах ватных,
глядели горы сумрачно на нас.

Всю технику нам руки заменяли.
Стучали мы кирками, кетменями,
питаясь ветром, птичьим молоком,
и я счастливо на топчан валился.
А где-то Маяковский застрелился.
(А после был посажен Мейерхольд.)

Я за день ухайдакивался так, что
дымилась шкура. Но угрюмо, тяжко
ломились мысли в голову, страшны.
И я оцепенело и виновно
не мог понять, что делается - словно
две разных жизни были у страны.

В одной - я строил ГЭС под вой шакалов.
В одной - Магнитка, Метрострой и Чкалов,
"Вставай, вставай, кудрявая...", и вихрь
аплодисментов там, в кремлевском зале...
В другой - рыданья: "Папу ночью взяли..." -
и - звезды на пол с маршалов моих.

Я кореша вопросами корябал,
с Алешкой Федосеевым, прорабом,
мы пили самогон из кишмиша,
и кулаком прораб грозил кому-то:
"А все-таки мы выстроим Коммуну!" -
и, плача, мне кричал: "Не плакать! Ша!"

Но мне сказал мой шеф с лицом аскета,
что партия дороже дружбы с кем-то.
Пронзающе взглянул, оправил френч
и постучал значительно по сейфу:
"Есть матерьялы - враг твой Федосеев...
А завтра партактив... Продумай речь..."

"Так надо!" - он вослед не удержался.
"Так надо!" - говорили - я сражался.
"Так надо!" - я учился по складам.
"Так надо!" - строил, не прося награды,
но если лгать велят, сказав: "Так надо!",
и я солгу, - я Ленина предам!

И я, рубя с размаху ложь в окрошку,
за Ленина стоял и за Алешку
на партактиве, как под Сивашом.
Плевал я, что мой шеф не растерялся,
а рьяно колокольчиком старался
и яростно стучал карандашом.

Я вызван был в Ташкент. Я думал - это
для выясненья подлого навета.
Я был свиреп. Я все еще был слеп.
Пришли в мой номер с кратким разговором
и увезли в фургоне, на котором
написано, как помню, было "Хлеб".

Когда меня пытали эти суки,
и били в морду, и ломали руки,
и делали со мной такие штуки -
не повернется рассказать язык! -
и покупали: "Как насчет рюмашки!" -
и мне совали подлые бумажки,
то я одно хрипел: "Я большевик!"

Они сказали, усмехнувшись: "Ладно!" -
на стул пихнули, и в глаза мне - лампу,
и свет меня хлестал и добивал.
Мой мальчик, не забудь вовек об этом:
сменяясь, перед ленинским портретом,
меня пытали эти суки светом,
который я для счастья добывал!

И я шептал портрету в исступленье:
"Прости ты нас, прости, товарищ Ленин...
Мы победим их именем твоим.
Пусть плохо нам, пусть будет еще хуже,
не продадим, товарищ Ленин, души,
и коммунизма мы не продадим!"

Мы лес в тайге валили, неречисты,
партийцы, инженеры и чекисты,
начдивы... Как могло такое быть?
Кого сажали, знали вы, сексоты?
И жуть брала, как будто не кого-то,
а коммунизм хотели посадить.

Но попадались, впрочем, здесь и гады...
Я помню, из трелевочной бригады
"мой шеф" в лохмотьях бросился ко мне.
А я ему ответил не без такта:
"Мне партия дороже дружбы. Так-то!"
Он с той поры держался в стороне.

Я злее стал и в то же время мягче.
Страданья просветляют нас, мой мальчик,
и помню я, как, сев на бурелом,
у костерка обкомовец свердловский
Есенина читал нам, про березки,
и я стыдился прежних слов о нем.

Война... Я помню, шибко Гитлер начал...
Но, "враг народа", - для победы нашей
я на Кавказе строил ГЭС опять.
Ее в скале с хитринкой мы долбили,
и "хейнкели" ночами нас бомбили,
но не могли, сопливые, достать.

Вокруг, следя, конвойные стояли,
но ты не понимал, товарищ Сталин,
что, от конвоя твоего вдали,
тобой пронумерованные зеки,
мы шли через моря и через реки
и до Берлина с армией дошли.

Никто героем здесь не назывался.
Над нами красный стяг не развевался,
но бились мы за Родину свою.
И мы, сомкнувшись, как под красным стягом,
отпор давали власовцам, блатягам
и прочей контре, будто бы в бою.

"Врагом народа" так же оставаясь,
я строил ГЭС на Волге, не сдаваясь.
Скрывали нас от иностранных глаз.
А мы рекорды били. Мы плевали,
что не снимали нас, не рисовали
и не писали очерков про нас.

Но я старел, и утешала Волга
и шелестела мне: "Еще недолго..."
А что недолго? Жить? Сутул и сед,
я нес, вконец измотан, свою муку,
когда в уже слабеющую руку
Двадцатый съезд вложил мне партбилет.

Не буду говорить, что сразу юность -
ах, ах! - на крыльях радости вернулась,
но я поехал строить в Братске ГЭС.
Да, юность, мальчик мой, невозвратима,
но посмотри в окно: там есть плотина?
И, значит, я на свете тоже есть.

Я вижу, ты, мой мальчик, что-то грустен.
Ты грусть свою заешь соленым груздем
и выпей-ка, да мне еще налей.
Разбередил тебя? Но я не каюсь:
вас надо бередить... Ну, а покамест
продолжу я насчет отцов-детей.

Ты, помни, видя стройки и плотины,
во что мой свет когда-то обратили.
Еще не все - технический прогресс.
Ты не забудь великого завета:
"Светить всегда!" Не будет в душах света -
нам не помогут никакие ГЭС!

Ты помни наши звездные папахи,
горевшие у нас в глазах пампасы,
бессонницу строительных ночей,
"Я большевик!" - под той проклятой лампой
и веру в жизнь за лагерной баландой...
Ни в чем таких отцов предать не смей!

Ты помни всех, кто корчевал и строил
и кто не лез в герои - был героем,
себе не накопивши ни копья.
Ты помни комиссарскую породу -
они не лгали никогда народу,
и ты не лги, мой мальчик, никогда!

Но помни и других отцов - стучавших,
сажавших или подленько молчавших, -
в Коммуне места нет для подлецов!
Ты плюй на их угрозы или ласки!
Иди, мой мальчик, чист по-комиссарски,
с отцовской правдой против лжи отцов!

И ежели тебе придется туго,
ты не предай ни совести, ни друга:
ведь ты предашь и мертвых и живых.
Иди, мой мальчик! Знай, готовясь к бою:
Алешка, я и Ленин за тобою.
И клятвой повтори: "Я большевик!"
2010-10-28 12:35
juozupukas

Apie Simoną Stanevičių ir jo kūrybą

Simonas Stanevičius
(1799 - 1848)

    Simonas Stanevičius - vienas iškiliausių XIXa. pradžios lietuvių kultūros veikėjų bei rašytojų, pasakėčios žanro klasikas.
    S.Stanevičius gimė 1799m. Kanopėnų kaime, Viduklės valsčiuje, Raseinių apskrityje, smulkių žemaičių bajorų šeimoje. Nuo 1817m. mokėsi Kražių gimnazijoje. Baigęs gimnaziją 1821m., dar metus liko Kražiuose, vertėsi korepetitoriaus darbu. 1822m. įstojo į Vilniaus universiteto Literatūros ir laisvųjų menų fakultetą. Universitete viešpatavusios demokratinės nuotaikos suformavo S.Stanevičiaus pasaulėžiūrą, paskatino įsijungti į lietuviškų knygų leidimo ir lietuvybės gaivinimo darbą. Jau 1823m. S.Stanevičius išspausdino keturis leidinius, sukūrė odę "Šlovė Žemaičių", parašė kai kurias savo pasakėčias. 1826m. baigęs universitetą filosofijos kandidato laipsniu, S.Stanevičius liko Vilniuje. Čia jis vertėsi privačiomis pamokomis, tęsė lituanistikos studijas, rengė spaudai lietuviškus leidinius. 1829 metai buvo vaisingiausi S.Stanevičiaus gyvenime: tais metais jis išleido gramatiką, dainų rinkinį, paskelbė savo odę ir pasakėčias.
    Po 1829m., išleidęs pagrindinius savo darbus, S.Stanevičius gyveno Raseiniuose pas grafą Jurgį Plioterį, kuris globojo dar Kražių gimnazijoje, o vėliau ir Vilniaus universitete. S.Stanevičius Raseiniuose tvarkė J.Plioterio biblioteką, kurioje norėta sukaupti visus leidinius ir visokius rankraščius, susijusius su Lietuvos istorija ir lietuvių kalba. 1830m. pabaigoje - 1831m. pradžioje S.Stanevičius drauge su J.Plioteriu buvojo Karaliaučiuje, kur susitiko su L.Rėza, kaupė medžiagą lituanistikos darbams. Grįžęs iš Karaliaučiaus, J.Plioteris mokslo tikslais vyko į Rygą. Drauge su juo greičiausiai vyko ir S.Stanevičius. Rygoje J.Plioterio lėšomis buvo išspausdintos S.Stanevičiaus išleistų dainų melodijos. J.Plioteriui mirus, S.Stanevičius dar kurį laiką gyveno Raseiniuose, o vėliau persikėlė pas J.Plioterio brolį Kazimierą į Stemples netoli Švėkšnos. Ten parašė darbą apie lietuvių mitologiją.
    S.Stanevičius mirė džiova 1848m. Stemplėse, palaidotas. Švėkšnoje.



Arklys ir meška

Kur Nevėžis nuo amžių pro Raudoną Dvarą
Čystą vandenį savo ing Nemuną varo,
Tenai, kad vasarvidžiu saulelė tekėjo,
Juokės kalnai ir vilnys kaip auksas žibėjo,
Ilsėjos pančiuos arklys ant žolyno žalio,
Minėjo vargus savo ir sunkią nevalią:
Kaip sunkiai vakar mėšlus per dieną važiojo,
Kaip maž naktį teėdė ir maž temiegojo.
,,Štai jau tek skaisti saulė ir lankos jau švinta,
Ir rasa nuo žolynų kaip sidabras krinta,-
Ir man jau reikės kelti ir prie darbo stoti,
Ir vėl ratus kaip vakar per dieną važioti."
Kad taip dūmojo arklys vasarvidžio rytą,
Staiga jis ten išvydo daiktą nematytą:
Valkiodama lenciūgą po žalius žolynus,
Vaikščiojo skardžiais kalnų meška po lazdynus.
Šokosi nusigandęs žirgelis bėrasis.
,,Nebijok,- tarė meška,- nieks pikta nerasis!
Tėvai mūsų nuo amžių sandaroj gyveno,
Drauge gimė ir augo ir drauge paseno.
Štai ir dabar vienokia mus laimė sutiko:
Man lenciūgas ant kaklo, tau pančiai paliko."


juozupukas

Lenciūgai ir griaučiai - pertvarkytai liaudžiai

Simonui Stanevičiui, pasakėtininkui,
vienam iškiliausių XIX a. lietuvių
kultūros veikėjų, bei rašytojų, 210-čio proga.

Vai daužė ir graužė tas dienas,
Marga sąjūdistų minia...
Bet Kristaus Komunijos genai,
Nestabdė žvėrinčiaus ugnia.

Užtad panaudojo jos karštį,
Kad tik iškiltų virš visų,
Kad dar nesuspėjus nukaršti,
Vis laimės žibintas šviestų.

Dangum šviesulys tas nubėgo,
Išskydo minia su daina,
Palikę idėją bejėgę,
Kad laisvė atkako žvaina.

Vien mokesčius didina Dvaras,
Net pempės rytoj nebeklyks;
Nėra Keturių komunarų
Ir liaudies paminklų neliks...

Sugriautas gyvenimas rėkia,
Vai, Viešpatie, kur tu dingai?
Kur Kristaus Komunijos siekiai?
Beprasmiai mes likom vergai...

Valdžia – šarlatanai privatūs –
Ilgai liaudies gyvastį sunks...
Lenciūgai prie griaučių priskreto,–
Kentėk, kol į kapą įstums...
2010-10-19 21:22
juozupukas

Письмо к женщине

Вы помните,
Вы все, конечно, помните,
Как я стоял,
Приблизившись к стене,
Взволнованно ходили вы по комнате
И что-то резкое
В лицо бросали мне.

Вы говорили:
Нам пора расстаться,
Что вас измучила
Моя шальная жизнь,
Что вам пора за дело приниматься,
А мой удел -
Катиться дальше, вниз.

Любимая!
Меня вы не любили.
Не знали вы, что в сонмище людском
Я был, как лошадь, загнанная в мыле,
Пришпоренная смелым ездоком.

Не знали вы,
Что я в сплошном дыму,
В развороченном бурей быте
С того и мучаюсь, что не пойму -
Куда несет нас рок событий.

Лицом к лицу
Лица не увидать.
Большое видится на расстоянье.
Когда кипит морская гладь,
Корабль в плачевном состоянье.

Земля - корабль!
Но кто-то вдруг
За новой жизнью, новой славой
В прямую гущу бурь и вьюг
Ее направил величаво.

Ну кто ж из нас на палубе большой
Не падал, не блевал и не ругался?
Их мало, с опытной душой,
Кто крепким в качке оставался.

Тогда и я
Под дикий шум,
Но зрело знающий работу,
Спустился в корабельный трюм,
Чтоб не смотреть людскую рвоту.
Тот трюм был -
Русским кабаком.
И я склонился над стаканом,
Чтоб, не страдая ни о ком,
Себя сгубить
В угаре пьяном.

Любимая!
Я мучил вас,
У вас была тоска
В глазах усталых:
Что я пред вами напоказ
Себя растрачивал в скандалах.

Но вы не знали,
Что в сплошном дыму,
В развороченном бурей быте
С того и мучаюсь,
Что не пойму,
Куда несет нас рок событий...
. . . . . . . . . . . . . . .

Теперь года прошли,
Я в возрасте ином.
И чувствую и мыслю по-иному.
И говорю за праздничным вином:
Хвала и слава рулевому!

Сегодня я
В ударе нежных чувств.
Я вспомнил вашу грустную усталость.
И вот теперь
Я сообщить вам мчусь,
Каков я был
И что со мною сталось!

Любимая!
Сказать приятно мне:
Я избежал паденья с кручи.
Теперь в Советской стороне
Я самый яростный попутчик.

Я стал не тем,
Кем был тогда.
Не мучил бы я вас,
Как это было раньше.
За знамя вольности
И светлого труда
Готов идти хоть до Ла-Манша.

Простите мне...
Я знаю: вы не та -
Живете вы
С серьезным, умным мужем;
Что не нужна вам наша маета,
И сам я вам
Ни капельки не нужен.

Живите так,
Как вас ведет звезда,
Под кущей обновленной сени.
С приветствием,
Вас помнящий всегда
Знакомый ваш
Сергей Есенин.
2010-10-19 00:31
juozupukas

Sergiejus Jeseninas

Spalio 3 d. sukako 115 metų nuo užpraeitame amžiuje gimusio nuostabaus, didelio ir tikro rusų poeto Sergiejaus JESENINO. Ir šiandien jis  vienas populiariausių lyrikų, subtiliai atspindėjęs savo kūryboje be galo sudėtingą revoliucinio judėjimo pakilimo ir revoliucijos pergalės epochą, giliai ir jautriai apdainavęs savo tėvynę, jos paprastus žmones ir gamtą. Tad prisimindami jį paskaitykime ir jo eilėraščių:

Kačialovo šuniui

Duok, Džimi, leteną nors tu,
Seniai laikiau padorią letenėlę.
Geriau eime palosime kartu,
Į mėnesieną ilgesį iškėlę.
Duok, Džimi, leteną nors tu.

Nesilaižyk, bičiuli, juk matai –
Man nepatinka viskas, kas abuoja.
Tu nežinai gyvenimo, už tai
Nesupranti, kiek daug jisai kainuoja.

Pas šeimininką garsų gyveni,
Kurio namuos svečių kas dieną pilną,
Ir kiekvienam tu meiliai vizgeni,
Kas tik paglosto tavo švelnią vilną.

Tu velniškas gražuolis tarp šunų,
Toks malonus, kad nebandai didžiuotis.
Neatsiklausęs niekad svetimų,
Kaip girtas draugas tuoj lendi bučiuotis.

Mielasis Džimi, ar svečių būry,
Suėjusiam į vakarienę gausią,
Tu neregėjai kartais tos, kuri
Už juos visus liūdniausia ir tyliausia?

Bet ji ateis ir šito jau pakanka.
Pažvelk į ją, kaip šiandien į mane,
Ir nuo manęs jai švelniai lyžtelk ranką
Už visa, kuo aš kaltas ir kuo ne.

1925 m.
2010-10-12 10:01
juozupukas

Nežinomajai

Tu kaip atgarsis nebaigto himno;
Vernisažas baikščiam likime...
Gal todėl many ilgesio pilna,
Kad sapne nematau šitame...
2010-09-20 22:17
juozupukas

Įspėjimas...

Įspėjimas: Apsilankydami šioje svetainėje galite pakenkti savo kompiuteriui!
Svetainėje šiuo adresu www.rasyk.lt yra elementų iš svetainės „ibuyviagra.com“, priglobiančios kenkėjiškas programas – programinę įrangą, galinčią pakenkti kompiuteriui arba kitaip veikti be jūsų sutikimo. Vien apsilankius svetainėje, kurioje yra kenkėjiškų programų, kompiuteris gali būti pažeistas.
Dėl išsamesnės informacijos apie šių elementų problemas žr. „Google“ Išsaugoti naršyklės diagnozavimo puslapį šiam ibuyviagra.com.
Sužinokite daugiau apie tai, kaip internete apsisaugoti nuo kenkėjiškų programų.
Suprantu, kad apsilankymas šioje svetainėje gali pakenkti mano kompiuteriui. 
  Štai koks laiškas nekviestas iššoko man lankantis grupiokų svetainėje. Ką tai galėtų reikšti? Gal dar kam yra taip atsitikę?
2010-09-05 16:13
juozupukas

БАЛЛАДА О НЕНАВИСТИ И ЛЮБВИ

Метель ревет, как седой исполин,
Вторые сутки не утихая,
Ревет, как пятьсот самолетных турбин,
И нет ей, проклятой, конца и края!
Пляшет огромным белым костром,
Глушит моторы и гасит фары.
В замяти снежной аэродром,
Служебные здания и ангары.
В прокуренной комнате тусклый свет,
Вторые сутки не спит радист.
Он ловит, он слушает треск и свист,
Все ждут напряженно: жив или нет?
Радист кивает: - Пока еще да,
Но боль ему не дает распрямиться.
А он еще шутит: "Мол, вот беда
Левая плоскость моя никуда!
Скорее всего перелом ключицы..."
Где-то буран, ни огня, ни звезды
Над местом аварии самолета.
Лишь снег заметает обломков следы
Да замерзающего пилота.
Ищут тракторы день и ночь,
Да только впустую. До слез обидно.
Разве найти тут, разве помочь -
Руки в полуметре от фар не видно?
А он понимает, а он и не ждет,
Лежа в ложбинке, что станет гробом.
Трактор если даже придет,
То все равно в двух шагах пройдет
И не заметит его под сугробом.
Сейчас любая зазря операция.
И все-таки жизнь покуда слышна.
Слышна ведь его портативная рация
Чудом каким-то, но спасена.
Встать бы, но боль обжигает бок,
Теплой крови полон сапог,
Она, остывая, смерзается в лед,
Снег набивается в нос и рот.
Что перебито? Понять нельзя.
Но только не двинуться, не шагнуть!
Вот и окончен, видать, твой путь!
А где-то сынишка, жена, друзья...
Где-то комната, свет, тепло...
Не надо об этом! В глазах темнеет...
Снегом, наверно, на метр замело.
Тело сонливо деревенеет...
А в шлемофоне звучат слова:
- Алло! Ты слышишь? Держись, дружище -
Тупо кружится голова...
- Алло! Мужайся! Тебя разыщут!..
Мужайся? Да что он, пацан или трус?!
В каких ведь бывал переделках грозных.
- Спасибо... Вас понял... Пока держусь! -
А про себя добавляет: "Боюсь,
Что будет все, кажется, слишком поздно..."
Совсем чугунная голова.
Кончаются в рации батареи.
Их хватит еще на час или два.
Как бревна руки... спина немеет...
- Алло!- это, кажется, генерал.-
Держитесь, родной, вас найдут, откопают...-
Странно: слова звенят, как кристалл,
Бьются, стучат, как в броню металл,
А в мозг остывший почти не влетают...
Чтоб стать вдруг счастливейшим на земле,
Как мало, наверное, необходимо:
Замерзнув вконец, оказаться в тепле,
Где доброе слово да чай на столе,
Спирта глоток да затяжка дыма...
Опять в шлемофоне шуршит тишина.
Потом сквозь метельное завыванье:
- Алло! Здесь в рубке твоя жена!
Сейчас ты услышишь ее. Вниманье!
С минуту гуденье тугой волны,
Какие-то шорохи, трески, писки,
И вдруг далекий голос жены,
До боли знакомый, до жути близкий!
- Не знаю, что делать и что сказать.
Милый, ты сам ведь отлично знаешь,
Что, если даже совсем замерзаешь,
Надо выдержать, устоять!
Хорошая, светлая, дорогая!
Ну как объяснить ей в конце концов,
Что он не нарочно же здесь погибает,
Что боль даже слабо вздохнуть мешает
И правде надо смотреть в лицо.
- Послушай! Синоптики дали ответ:
Буран окончится через сутки.
Продержишься? Да?
- К сожалению, нет...
- Как нет? Да ты не в своем рассудке!
Увы, все глуше звучат слова.
Развязка, вот она - как ни тяжко.
Живет еще только одна голова,
А тело - остывшая деревяшка.
А голос кричит: - Ты слышишь, ты слышишь?!
Держись! Часов через пять рассвет.
Ведь ты же живешь еще! Ты же дышишь?!
Ну есть ли хоть шанс?
- К сожалению, нет...
Ни звука. Молчанье. Наверно, плачет.
Как трудно последний привет послать!
И вдруг: - Раз так, я должна сказать! -
Голос резкий, нельзя узнать.
Странно. Что это может значить?
- Поверь, мне горько тебе говорить.
Еще вчера я б от страха скрыла.
Но раз ты сказал, что тебе не дожить,
То лучше, чтоб после себя не корить,
Сказать тебе коротко все, что было.
Знай же, что я дрянная жена
И стою любого худого слова.
Я вот уже год тебе не верна
И вот уже год, как люблю другого!
О, как я страдала, встречая пламя
Твоих горячих восточных глаз. -
Он молча слушал ее рассказ,
Слушал, может, последний раз,
Сухую былинку зажав зубами.
- Вот так целый год я лгала, скрывала,
Но это от страха, а не со зла.
- Скажи мне имя!..-
Она помолчала,
Потом, как ударив, имя сказала,
Лучшего друга его назвала!
Затем добавила торопливо:
- Мы улетаем на днях на юг.
Здесь трудно нам было бы жить счастливо.
Быть может, все это не так красиво,
Но он не совсем уж бесчестный друг.
Он просто не смел бы, не мог, как и я,
Выдержать, встретясь с твоими глазами.
За сына не бойся. Он едет с нами.
Теперь все заново: жизнь и семья.
Прости. Не ко времени эти слова.
Но больше не будет иного времени. -
Он слушает молча. Горит голова...
И словно бы молот стучит по темени...
- Как жаль, что тебе ничем не поможешь!
Судьба перепутала все пути.
Прощай! Не сердись и прости, если можешь!
За подлость и радость мою прости!
Полгода прошло или полчаса?
Наверно, кончились батареи.
Все дальше, все тише шумы... голоса...
Лишь сердце стучит все сильней и сильнее!
Оно грохочет и бьет в виски!
Оно полыхает огнем и ядом.
Оно разрывается на куски!
Что больше в нем: ярости или тоски?
Взвешивать поздно, да и не надо!
Обида волной заливает кровь.
Перед глазами сплошной туман.
Где дружба на свете и где любовь?
Их нету! И ветер как эхо вновь:
Их нету! Все подлость и все обман!
Ему в снегу суждено подыхать,
Как псу, коченея под стоны вьюги,
Чтоб два предателя там, на юге,
Со смехом бутылку открыв на досуге,
Могли поминки по нем справлять?!
Они совсем затиранят мальца
И будут усердствовать до конца,
Чтоб вбить ему в голову имя другого
И вырвать из памяти имя отца!
И все-таки светлая вера дана
Душонке трехлетнего пацана.
Сын слушает гул самолетов и ждет.
А он замерзает, а он не придет!
Сердце грохочет, стучит в виски,
Взведенное, словно курок нагана.
От нежности, ярости и тоски
Оно разрывается на куски.
А все-таки рано сдаваться, рано!
Эх, силы! Откуда вас взять, откуда?
Но тут ведь на карту не жизнь, а честь!
Чудо? Вы скажете, нужно чудо?
Так пусть же! Считайте, что чудо есть!
Надо любою ценой подняться
И всем существом, устремясь вперед,
Грудью от мерзлой земли оторваться,
Как самолет, что не хочет сдаваться,
А сбитый, снова идет на взлет!
Боль подступает такая, что кажется,
Замертво рухнешь назад, ничком!
И все-таки он, хрипя, поднимается.
Чудо, как видите, совершается!
Впрочем, о чуде потом, потом...
Швыряет буран ледяную соль,
Но тело горит, будто жарким летом,
Сердце колотится в горле где-то,
Багровая ярость да черная боль!
Вдали сквозь дикую карусель
Глаза мальчишки, что верно ждут,
Они большие, во всю метель,
Они, как компас, его ведут!
- Не выйдет! Неправда, не пропаду! -
Он жив. Он двигается, ползет!
Встает, качается на ходу,
Падает снова и вновь встает...      II
К полудню буран захирел и сдал.
Упал и рассыпался вдруг на части.
Упал, будто срезанный наповал,
Выпустив солнце из белой пасти.
Он сдал, в предчувствии скорой весны,
Оставив после ночной операции
На чахлых кустах клочки седины,
Как белые флаги капитуляции.
Идет на бреющем вертолет,
Ломая безмолвие тишины.
Шестой разворот, седьмой разворот,
Он ищет... ищет... и вот, и вот -
Темная точка средь белизны!
Скорее! От рева земля тряслась.
Скорее! Ну что там: зверь? Человек?
Точка качнулась, приподнялась
И рухнула снова в глубокий снег...
Все ближе, все ниже... Довольно! Стоп!
Ровно и плавно гудят машины.
И первой без лесенки прямо в сугроб
Метнулась женщина из кабины!
Припала к мужу: - Ты жив, ты жив!
Я знала... Все будет так, не иначе!..-
И, шею бережно обхватив,
Что-то шептала, смеясь и плача.
Дрожа, целовала, как в полусне,
Замерзшие руки, лицо и губы.
А он еле слышно, с трудом, сквозь зубы:
- Не смей... ты сама же сказала мне..
- Молчи! Не надо! Все бред, все бред!
Какой же меркой меня ты мерил?
Как мог ты верить?! А впрочем, нет,
Какое счастье, что ты поверил!
Я знала, я знала характер твой!
Все рушилось, гибло... хоть вой, хоть реви!
И нужен был шанс, последний, любой!
А ненависть может гореть порой
Даже сильней любви!
И вот, говорю, а сама трясусь,
Играю какого-то подлеца.
И все боюсь, что сейчас сорвусь,
Что-нибудь выкрикну, разревусь,
Не выдержав до конца!
Прости же за горечь, любимый мой!
Всю жизнь за один, за один твой взгляд,
Да я, как дура, пойду за тобой,
Хоть к черту! Хоть в пекло! Хоть в самый ад!
И были такими глаза ее,
Глаза, что любили и тосковали,
Таким они светом сейчас сияли,
Что он посмотрел в них и понял все!
2010-08-26 00:33
juozupukas

Reitingai, reitingai... Was ist das?

Mano komentaras Lietrytyje strp.:
D.Grybauskaitė universitetų reitingavimo konkursą vertina kritiškai (straipsnio komentarai)

  Durniems taisyklės nerašomos (kažin kodėl?) Daug vertingiau būtų tokias milijonines sumas panaudoti reitingų (racionalių ne propagandinių), skirtų partiniams politikieriams bei įvairiausiems liežuvnešiams norintiems trintis Seime, ministruose, prezidentuose ir prezidentėse, sukūrimui. Ir klausimas Nr. 1 turi būti ar jie žino devalvacijos, infliacijos (krizinės) formavimosi šaltinius ir priešnuodžius jiems. Kl. Nr. 2 - kokia turi būti ekonominė (priešnuodinė) veikla, kuri leistų mažinti ir nuolat palaikyti stabilią infliacinę padėtį leidžiančią išlaikyti tam tikrą valdininkų (nosies krapštytojų) skaičių, ir ne kitaip. Kl. Nr.3 Ar jie supranta, iš visų liežuvnešių sklindančias sapaliones, kurkime d.v. - ką tai reiškia kurti darbo vietas? (Tarkime, šiukšlininko d.v. ar ji didina ar mažina infliaciją? Arba visa " aukštoji" Valdovų rūmų perdžiančių aploduotojų armija ar supranta ką nors tais klausimais?) ir t.t. Tai jau būtų net ir labai progresyvus žingsnis. Tokį reitingavimą kūriau tarybiniais laikais. Sukurčiau ir dabar (gal net iš šimto klausimų) už trečdalį arba net už ketvirtadalį tos sumos, kurią norimą panaudoti visai bekvapiam reikalui (net fekalijų kvapo neturinčiam). Bet jos karališkoji, tikriausiai mindauginė " co to ja, co to moja camzelka" eksc. BIUROKRATIJA tik tuo ir sugeba maitinti liaudį. Kad reikalai kryptų į normalią būseną (Grybauskaitė sakytų " situaciją" ) būtina jau renovuoti visą V. Petkevičiaus " Durnių laivą" , nes smarkiai apšiuro (nežiūrint iščiustintos kareivijos) ir visiškai nukrypo į " natinį halsą" , kuris bejėgiškai bando okupuoti Afganistaną ir t.t. ir t.t.
2010-07-22 00:38
juozupukas

Velia vėtros obelų šinioną

Mano sode irgi siaučia audros,
Net gi drąsą  drebindamos lig gelmių,
Tankiai ir perkūnija sugriaudžia,
Nenuskriaudus angelų anei velnių.

Pažiūrėk, nukrinta sausas lapas,
Nuo padžiūvusios alyvinės obels, -
Tampa panaši į sausą šapą,
Bet kitąmet ji žiedais ir vėl pabals.

Pas tave atostogų jau metas,
Tad klausykis vasaros dainos svaigios...
Ir audra alyvinę tekrato,
Nepakeist repertuaro jos baigos.

Velia vėtros obelų šinioną,
Karčiai sudejuoja netgi ąžuolai.
Užmuša ir vakaro svajonę,
Ir paslėptas paslaptis giliai, giliai...
2010-07-06 22:45
juozupukas

Pikti šunės drasko kelnes...

Bet džiaugiuosi, kad mano kelnės geros medžiagos ir ne jiems jas sudraskyti.  Dabar apie politinį atsišaukimą. Visų pirma, tai daugiau panašu į proklamaciją, jei žinai tuos skirtumus. Ir pirmą kartą išgirdau, kad draudžiama skelbti politinę rašliavą, Juo labiau, kai čia yra kūrinys eiliuotas, kas ir užrašyta aiškių aiškiausiai. Ir čia tik fragmentai jis bus surašytas į šimtą jaučio odų ir išleistas atskira knyga ir jokie "juodašimčiai" man to nesutrukdys.

  Protiniai nevėkšlos bando susidoroti, net nesuvokdami, ką jie daro. Komjaunuolių nususus gauja:

ir vėl vilnelė piktas... 
Jūsų kūrinys "Graudūs verksmai" ištrintas, kaip politinis atsišaukimas.
2010-07-06 14:51

...matau, kad ir vėl gimdai, bet kaip suprantu ne tą moterišką gimdalą, bet kažkokį šantažą. O svarbiausia, kad leidi sau savivaliauti, net nežinodama kaip įvardinti darbą, kurį lieti labai ir labai nešvarios kvailės rankomis. Šią savaitę neturiu laiko kreiptis į teisėsaugą, bet kitos pradžioje būtinai tą padarysiu ir pamatysi, jeigu dar nesi mačiusi... Aš skelbiu "Lietrytyje" ir kt. leidiniuose dar aštresnę satyrą ir negalvok, kad aš iš kalėjimo siuntinėju jas.

  Bendrai jau man nusibodo su kvailiais turėti reikalų, ypač tokiame šunyne. Aš dar galvojau, kad yra normalus "Poetų tvartas".
Čiau bambino ar bambineta...
Esu durneliais "sužavėtas".

P.S. protingi žmonės seniai pasitraukė...


1 2 3 4 5 6 7 8
[iš viso: 80]
Čia gyvena krepšinis

Lietuva ir apie Lietuvą